Category: политика

blue glass

Мы знаем, что о главном не пишут в газетах и о главном молчит телеграф...

Дорогие Друзья!

Я приветствую Вас в моем Живом Журнале!
Вы читаете верхний пост. Открытое обращение Меня к Вам.
Мой ЖЖ был создан в Мае 2004 года как полигон для творчества.
Вот первая запись и вот весь архив записей.

Collapse )

Информация для настоящих уфологов.

Остальные могут продолжать смотреть телевизор. Нарыл еще одного политика который не боится говорить правду - Саймон Паркс. До этого я уже рассказывал Вам о заявлении бывшего министра обороны Канады. Саймон действующий британский политик, который говорит что не любил лезть в политику ) и дает интересную информацию! Если вы хотите больше узнать о расах инопланетян и разновидностях разумных форм жизни во вселенной, вам сюда.

ПЛАН УНИЧТОЖЕНИЯ РАБОТАЕТ ПО ПОЛНОЙ

Все идет по плану... Не плохой у Вас план... Господа.... и что это вы постоянно курите с таким странным ароматом???
Похоже на Белорусское телевидение! на Украине такую передачу не возможно представить... да и в России тоже... а пора уже просвещать массы и по зомбоящику... сериалам капут...

Кусочек из Чапаев и Пустота (восьмая глава. отрывок.)

Восьмая часть

— А почему, собственно говоря, вам показалось, что они похожи на тени? — спросил Тимур Тимурович.

Володин нервно дернулся, но ремни, прижимавшие его руки и ноги к гаротте, не дали ему сдвинуться с места. На его лбу блестели крупные капли пота.

— Не знаю, — сказал он. — Вы же спросили, что я думал в тот момент. Вот я и думал, что если бы рядом оказался некий сторонний наблюдатель, он бы, наверно, подумал, что мы нереальны, что мы просто игра теней и отблесков огня. Я же сказал, что там костер был. Хотя, Тимур Тимурович, тут уже все зависит от этого наблюдателя…



Костер на поляне только начинал разгораться и давал недостаточно света, чтобы рассеять мглу и осветить сидящих вокруг него людей. Они казались просто размытыми призрачными тенями, которые падали на невидимый экран от головешек и комьев земли, лежащих у огня. Может быть, в некотором высшем смысле так оно и было. Но, поскольку последний местный неоплатоник еще задолго до XX съезда партии перестал стыдиться, что у него есть тело, в радиусе ста километров от поляны прийти к такому выводу было некому.

Поэтому лучше сказать просто — в полутьме вокруг костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи наш неоплатоник XX съезд со всеми последующими прозрениями и выйди из леса на огонек поговорить с приезжими о неоплатонизме, он, скорее всего, получил бы тяжелые увечья сразу после того, как слово "неоплатонизм" нарушило бы тишину ночи. Судить об этом можно было по множеству признаков.

Главным из них был стоящий недалеко от костра дорогой японский джип-амфибия "Харбор Пирл". Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся на носу "джипа" — вещь совершенно бесполезная в повседневной жизни, но частая на бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием "новых русских", считают, что на разборках такими лебедками пользуются как тараном, а некоторые ученые даже усматривают в их широком распространении косвенное свидетельство давно чаемого возрождения национальной духовности — с их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших когда-то славянские ладьи). Словом, было ясно, что люди на "джипе" приехали серьезные — такие, при которых лучше на всякий случай не произносить лишних слов. Они тихо переговаривались.

— По скольку штук надо, а, Володин? — спросил один из них.

— Кому сколько, — ответил Володин, разворачивая на коленях бумажный сверток. — Я, например, по сто уже ем. А тебе бы советовал штук с тридцати начать.

— А хватит?

— Хватит, Шурик, — сказал Володин, деля содержимое свертка, темную горку чего-то сухого и ломкого, на три неравных части. — Еще по всему лесу будешь бегать, искать, где бы спрятаться. И ты, Колян, бегать будешь.

— Я? — басом спросил третий из сидевших у костра. — Это от кого же я бегать буду?

— От себя, Колян. От себя самого, — ответил Володин.

— Да я ни от кого в жизни не бегал, — сказал Колян, принимая свою порцию в ладонь, похожую на кузов игрушечного самосвала. — Ты за базаром-то следи. Чего это я от себя побегу? Как это вообще быть может?

— Это только на примере объяснить можно, — сказал Володин.

— Давай на примере.

Володин немного подумал.

— Ну представь, что приходит к нам в офис какой-нибудь гад, делает пальцы веером и говорит, что делиться надо. Чего делать будешь?

— Завалю козла, — сказал Колян.

— Ты чего? Прямо в офисе валить? — спросил Шурик.

— Не колышет. За пальцовку отвечают .

Шурик похлопал Коляна по плечу, повернулся к Володину и успокаивающе сказал:

— Не в офисе, конечно. Стрелку назначим.

— Хорошо, — сказал Володин. — Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

— Ну как, — отозвался Колян. — Потом приедем. Когда козел этот подвалит, скажу — братишка, объявись, кто такой. Он тереть начнет, а я подожду минуту, головой покиваю и шмальну… Ну а потом остальных.

Он поглядел на горку темной трухи на ладони и спросил:

— Чего, прямо так и глотать?

— Сначала прожуй, — сказал Володин.

Колян отправил содержимое ладони в рот.

— Грибным супом пахнет, — сообщил он.

— Глотай, — сказал Шурик. — Я съел, нормально.

— Значит, шмальнешь, — задумчиво сказал Володин. — А если они вас самих под волыны поставят?

Колян несколько секунд размышлял, двигая челюстями, потом сглотнул и уверенно сказал:

— Не, не поставят.

— Хорошо, — сказал Володин, — а ты его как, прямо в машине валить будешь, издалека, или выйти дашь?

— Выйти дам, — сказал Колян. — В машине только лохи валят. Дырки, кровь. Зачем вещь портить. Лучший вариант — это чтоб он к нашей машине подошел.

— Ладно. Пусть лучший вариант будет. Представь, что он из своей машины вылез, подошел к твоей, и только ты шмалять собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

— Глядь, а это не он, а ты сам и есть. А тебе шмалять надо. Теперь скажи, поедет от такого крыша?

— Поедет.

— А когда крыша едет, заднего врубить не западло?

— Не западло.

— Так ты врубишь, раз не западло?

— Раз не западло, конечно.

— Вот и выходит, что ты от себя побежишь. Понял?

— Нет, — после паузы сказал Колян, — не понял. Если это не он, а я, то я тогда где?

— Ты и есть он.

— А он?

— А он — это ты.

— Не пойму никак, — сказал Колян.

— Ну смотри, — сказал Володин. — Можешь себе представить, что ничего вокруг нет, а есть только ты? Всюду?

— Могу, — сказал Колян. — У меня так пару раз от черной было. Или от кукнара, не помню.

— Так как ты в него тогда шмальнешь, если вокруг только ты? В любом раскладе себе блямбу и припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И вместо того чтобы шмалять, ты ноги вставишь. Теперь подумай, что по понятиям выходит? Выходит, что ты от себя и побежишь.

Колян долго думал.

— Шурик шмальнет, — сказал наконец он.

— Так он же в тебя попадет. Ведь есть только ты.

— Почему, — вмешался Шурик. — У меня-то крыша не поехала. Я в кого надо шмальну.

На этот раз надолго задумался Володин.

— Не, — сказал он, — так не объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, тогда продолжим.

Следующие несколько минут прошли в тишине — сидящие у костра открыли несколько банок консервов, нарезали колбасы и выпили водки — это было сделано молча, как будто все обычно произносимые при этом слова были мелки и неуместны на фоне чего-то мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие так же молча выкурили по сигарете.

— А почему вообще у нас такой базар пошел? — вдруг спросил Шурик. — В смысле про стрелку, про крышу?

— А Володин говорил, что мы от себя по лесу бегать будем, когда грибы придут.

— А. Понял. Слушай, а почему так говорят — придут, приход? Откуда они вообще приходят?

— Это ты меня спрашиваешь? — спросил Володин.

— Да хоть тебя, — ответил Шурик.

— Я бы сказал, что изнутри приходят, — ответил Володин.

— То есть что, они там все время и сидят?

— Ну как бы да. Можно и так сказать. И не только они, кстати. У нас внутри — весь кайф в мире. Когда ты что-нибудь глотаешь или колешь, ты просто высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, это же просто порошок или вот грибочки… Это как ключик от сейфа. Понимаешь?

— Круто, — задумчиво сказал Шурик, отчего-то начав крутить головой по часовой стрелке.

— В натуре круто, — подтвердил Колян, и на несколько минут разговор опять стих.

— Слушай, — опять заговорил Шурик, — а вот там, внутри, этого кайфа много?

— Бесконечно много, — авторитетно сказал Володин. — Бесконечно и невообразимо много, и даже такой есть, какого ты никогда здесь не попробуешь.

— Бля… Значит, внутри типа сейф, а в этом сейфе кайф?

— Грубо говоря, да.

— А можно сейф этот взять? Так сделать, чтоб от этого кайфа, который внутри, потащило?

— Можно.

— А как?

— Этому всю жизнь надо посвятить. Для чего, по-твоему, люди в монастыри уходят и всю жизнь там живут? Думаешь, они там лбом о пол стучат? Они там прутся по-страшному, причем так, как ты здесь себе за тысячу гринов не вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые даже когда спят.

— А от чего они прутся? Как это называется? — спросил Колян.

— По-разному. Вообще можно сказать, что это милость. Или любовь.

— Чья любовь?

— Просто любовь. Ты, когда ее ощущаешь, уже не думаешь — чья она, зачем, почему. Ты вообще уже не думаешь.

— А ты ее ощущал?

— Да, — сказал Володин, — было дело.

— Ну и как она? На что похоже?

— Сложно сказать.

— Ну хоть примерно. Что, как черная?

— Да что ты, — поморщившись, сказал Володин. — Черная по сравнению с ней говно.

— Ну а что, типа как героин? Или винт?

— Да нет, Шурик. Нет. Даже и сравнивать не пробуй. Вот представь, ты винтом протрескался, и тебя поперло — ну, скажем, сутки будет переть. Бабу захочешь, все такое, да?

Шурик хихикнул.

— А потом сутки отходить будешь. И, небось, думать начнешь — да на фига мне все это надо было?

— Бывает, — сказал Шурик.

— А тут — как вставит, так уже не отпустит никогда. И никакой бабы не надо будет, ни на какую хавку не пробьет. Ни отходняка не будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб перло и перло. Понял?

— И круче, чем черная?

— Намного.

Володин нагнулся над костром и пошевелил ветки. Сразу же вспыхнул огонь, причем так сильно, словно в костер плеснули бензина. Пламя было каким-то странным — от него летели разноцветные искры необычайной красоты, и свет, упавший на лица сидящих вокруг, тоже был необычным — радужным, мягким и удивительно глубоким.

Теперь сидящие у костра стали хорошо видны. Володин был полным, кругловатым человеком лет сорока, с бритой наголо головой и небольшой аккуратной бородкой. В целом он был похож на цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим очень много мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, но в его постоянном нервном дерганье проглядывало что-то настолько пугающее, что перекачанный Колян рядом с ним казался щенком волкодава. Словом, если Шурик олицетворял элитный тип питерского бандита, то Колян был типичным московским лоходромом, появление которого было гениально предсказано футуристами начала века. Он весь как бы состоял из пересечения простых геометрических тел — шаров, кубов и пирамид, а его маленькая обтекаемая головка напоминала тот самый камень, который, по выражению евангелиста, выкинули строители, но который тем не менее стал краеугольным в новом здании российской государственности.

— Вот, — сказал Володин, — пришли грибочки.

— Ну, — подтвердил Колян. — Еще как. Я аж синий весь стал.

— Да, — сказал Шурик. — Мало не кажется. Слушай, Володин, а ты это серьезно?

— Что — "это"?

— Ну, насчет того, что можно такой пр на всю жизнь устроить. Чтоб тащило все время.

— Я не говорил, что на всю жизнь. Там другие понятия.

— Ты же сам говорил, что все время переть будет.

— Такого тоже не говорил.

— Коль, говорил он?

— Не помню, — пробубнил Колян. Он, казалось, ушел из разговора и был занят чем-то другим.

— А что ты говорил? — спросил Шурик.

— Я не говорил, что все время, — сказал Володин. — Я сказал "всегда". Следи за базаром.

— А какая разница?

— А такая, что там, где этот кайф начинается, никакого времени нет.

— А что там есть тогда?

— Милость.

— А что еще?

— Ничего.

— Не очень врублюсь что-то, — сказал Шурик. — Что она тогда, в пустоте висит, милость эта?

— Пустоты там тоже нет.

— Так что же есть?

— Я же сказал, милость.

— Опять не врубаюсь.

— Ты не расстраивайся, — сказал Володин. — Если б так просто врубиться можно было, сейчас бы пол-Москвы бесплатно перлось. Ты подумай — грамм кокаина две сотни стоит, а тут халява.

— Двести пятьдесят, — сказал Шурик. — Не, что-то тут не так. Даже если бы сложно врубиться было, все равно про это люди бы знали и перлись. Додумались же из солутана винт делать.

— Включи голову, Шурик, — сказал Володин. — Вот представь, что ты кокаином торгуешь, да? Грамм — двести пятьдесят баксов, и с каждого грамма ты десять гринов имеешь. И в месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

— Пятьдесят штук, — сказал Шурик.

— А теперь представь, что какая-то падла так сделала, что вместо пятисот граммов ты пять продал. Что мы имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

— Имеем босый хуй, — ответил он.

— Вот именно. В "Макдональдс" с блядью сходить хватит, а чтоб самому нюхнуть — уже нет. Что ты тогда с этой падлой сделаешь, которая тебе так устроила?

— Завалю, — сказал Шурик. — Ясное дело.

— Теперь понял, почему про это никто не знает?

— Думаешь, те, кто дурь пихает, следят?

— Тут не в наркотиках дело, — сказал Володин. — Тут бабки гораздо круче замазаны. Ведь если ты к вечному кайфу прорвешься, ни тачка тебе нужна не будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что тогда будет?

— Пизда всему придет, — сказал Шурик и огляделся по сторонам. — Всей культуре и цивилизации. Понятное дело.

— Вот поэтому и не знает никто про вечный кайф.

— А кто все это контролирует? — чуть подумав, спросил Шурик.

— Автоматически получается. Рынок.

— Вот только не надо мне этого базара про рынок, — сказал Шурик и наморщился. — Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а когда надо, одиночными. А еще скобу поднять — на предохранитель. Кто-то масть держит, и все. Потом может узнаем, кто — лет так через сорок, не раньше.

— Никогда не узнаем, — не открывая глаз, сказал Колян. — Ты чего? Сам подумай. Когда у человека лимон гринов есть, он уже сидит тихо, а если кто про него гундосить начнет, завалят сразу. А те, кто масть держат или власть там, они же насколько круче! Мы чего, мы какого-нибудь лоха прибьем или там офис сожжем, и все. Санитары джунглей. А эти могут танки подогнать, если не перетерли. А мало будет — самолет. Да хоть бомбу атомную. Вон посмотри — Дудаев отстегивать перестал, и как на него сразу наехали, а? Если бы в последний момент не спохватились, так он вообще никому отстегнуть уже не смог бы. Или про Белый дом вспомни. Мы на "Нефтехимпром" так разве сможем наехать?

— Чего ты своим Белым домом грузишь, — сказал Шурик. — Проснулся. Мы политику не трогаем. У нас разговор о вечном кайфе… Слушай… А в натуре… Ведь говорили по ящику, что Хасбулатов все время обдолбанный ходит. Может, они там с Руцким про вечный кайф поняли? И хотели всем по телевизору рассказать, пошли Останкино брать, а их кокаиновая мафия не пустила… Не, это уже крыша едет.

Шурик охватил руками голову и затих.

Лес вокруг дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а в небе над поляной вспыхивали удивительной красоты мозаики, не похожие ни на что из того, что встречает человек в своей изнурительной повседневности. Мир вокруг изменился — он сделался гораздо более осмысленным и одушевленным, словно бы стало наконец понятно, зачем на поляне растет трава, зачем дует ветер и горят звезды в небе. Но метаморфоза произошла не только с миром, но и с сидящими у костра.

Колян как бы втянулся сам в себя, закрыл глаза, и его маленькое квадратное лицо, обычно выражавшее хмурую досаду, теперь не несло на себе отпечатка чувств и больше всего напоминало оплывший кусок несвежего мяса. Стандартный каштановый ежик на его голове тоже как-то смялся и стал похож на меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный розовый пиджак в прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы на нем походили на бляшки из кургана.

Шурик сделался еще тоньше, вертлявей и страшнее. Он походил на сколоченный из дрянных досок каркас, на который много лет назад повесили сушить какое-то тряпье и забыли, а в этом тряпье непостижимым образом затеплилась жизнь, да так утвердилась, что многому вокруг пришлось потесниться. В целом он мало походил на живое существо и из-за своего кашемирового бушлата больше всего напоминал электрифицированное чучело матроса.

С Володиным никаких резких изменений не произошло. Невидимый резец словно бы стесал все острые углы и неровности его материальной оболочки, оставив только мягкие и плавные переходящие друг в друга линии. Его лицо стало немного бледнее, а в стеклах очков отражалось чуть больше искр, чем летело от костра. Его движения тоже приобрели закругленную плавность и точность — словом, по многим признакам было видно, что человек ест грибы далеко не в первый раз.

— Уй, круто, — нарушил тишину Шурик, — ну круто! Коль, ты как?

— Никак, — сказал Колян, не открывая спекшихся глаз. — Огоньки какие-то.

Шурик повернулся к Володину и, после того, как вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

— Слышь, Володин, а ты сам-то знаешь, как в этот вечный кайф попасть?

Володин промолчал.

— Не, я все понял, — сказал Шурик. — Типа я понял, почему не знает никто и почему базарить про это нельзя. Но мне-то скажи, а? Я же не лох. Буду себе тихо переться на даче, и все.

— Брось ты, — сказал Володин.

— Нет, ты мне что, в натуре не веришь? Думаешь, проблемы будут?

— Да нет, — сказал Володин, — не думаю. Только ничего хорошего из этого не выйдет.

— Ну давай, — сказал Шурик, — не мурыжь.

Володин снял очки, аккуратно протер их краем рубашки и опять надел.

— Тут самое главное понять надо, — сказал он, — а как объяснить, не знаю… Ну вот помнишь, мы про внутреннего прокурора говорили?

— Помню. Это который за беспредел повязать может. Как Раскольникова, который бабку завалил. Думал, что его внутренний адвокат отмажет, а не вышло.

— Точно. А как ты думаешь, кто этот внутренний прокурор?

Шурик задумался.

— Не знаю… Наверно, я сам и есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

— А внутренний адвокат, который тебя от него отмазывает?

— Наверно, тоже я сам. Хотя странно как-то выходит, что я сам на себя дело завожу и сам себя отмазываю.

— Ничего странного. Так всегда и бывает. Теперь представь, что этот твой внутренний прокурор тебя арестовал, все твои внутренние адвокаты облажались, и сел ты в свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, что при этом остается кто-то четвертый, которого никто никуда не тащит, кого нельзя назвать ни прокурором, ни тем, кому он дело шьет, ни адвокатом. Который ни по каким делам никогда не проходит — типа и не урка, и не мужик, и не мусор.

— Ну представил.

— Так вот этот четвертый и есть тот, кто от вечного кайфа прется. И объяснять ему ничего про этот кайф не надо, понял?

— А кто этот четвертый?

— Никто.

— Его как-нибудь увидеть-то можно?

— Нет.

— Ну может не увидеть, а почувствовать хотя бы?

— Тоже нет.

— Так выходит, его и нет на самом деле?

— На самом деле, если хочешь знать, — сказал Володин, — этих прокуроров и адвокатов нет. Да и тебя, в сущности, тоже. Уж если кто-то и есть, так это он.

— Не въезжаю я в твой базар. Ты лучше объясни, что делать надо, чтобы в вечный кайф попасть.

— Ничего, — сказал Володин. — В том-то все и дело, что ничего делать не надо. Как только ты что-нибудь делать начинаешь, сразу дело заводится, верно? Так?

— По понятиям вроде так.

— Ну вот. А как дело завели, так сразу — прокуроры, адвокаты и все такое.

Шурик замолчал и сделался неподвижен. Одушевлявшая его энергия мгновенно перешла к Коляну, который вдруг словно пробудился — открыв глаза, он пристально и недружелюбно посмотрел на Володина и оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

— А ты, Володин, нас тогда нагрузил про внутреннего прокурора, — сказал он.

— Это почему? — удивленно спросил Володин.

— А потому. Мне потом Вовчик Малой книгу одну дал, где все про это растерто, хорошо растерто, в натуре. Ницше написал. Там, сука, витиевато написано, чтоб нормальный человек не понял, но все по уму. Вовчик специально одного профессора голодного нанял, посадил с ним пацана, который по-свойски кумекает, и они вдвоем за месяц ее до ума довели, так чтоб вся братва прочесть могла. Перевели на нормальный язык. Короче, этого твоего внутреннего мента грохнуть надо, и все. И никто тогда не заберет, понял?

— Ты что, Колян? — ласково и даже как бы жалостливо спросил Володин. — Подумал, что говоришь? Знаешь, что за мента будет?

Колян расхохотался.

— От кого? От других внутренних ментов? Так в том-то и дело, что надо всех внутренних ментов грохнуть.

— Ну ладно, — сказал Володин, — допустим, ты всех внутренних ментов грохнул. Так ведь тогда тобой внутренний ОМОН займется.

— Я твой базар на километр вперед вижу, — сказал Колян. — Потом у тебя внутреннее ГБ будет, потом внутренняя группа "Альфа" и так далее. А я тебе так скажу — всех их грохнуть надо, а потом самому своим внутренним президентом стать.

— Ладно, — сказал Володин. — Допустим, стал ты своим внутренним президентом. А если у тебя сомнения появятся, что делать будешь?

— А ничего, — сказал Колян. — Подавить и вперед.

— Значит, все-таки тебе внутренние менты нужны будут, чтобы сомнения подавлять? А если сомнения большие, то и внутреннее ГБ?

— Так они ж теперь на меня работать будут, — сказал Колян. — Я же свой собственный президент. Четыре сбоку, ваших нет.

— Да, хорошо тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал ты своим внутренним президентом, и есть у тебя свои собственные внутренние менты и даже большая-большая служба внутренней безопасности со всякими там тибетскими астрологами.

— Вот именно, — сказал Колян. — Так, чтоб и близко никто не подошел.

— И что ты тогда делать будешь?

— А что захочу, — сказал Колян.

— Ну например?

— Ну например бабу возьму и на Канары поеду.

— А там что?

— Я же говорю, что захочу. Захочу — искупаюсь пойду, захочу — бабу трахну, захочу — дури покурю.

— Ага, — сказал Володин, и в его очках блеснули красные языки огня, — покуришь дури. А тебя от дури на думку пробивает?

— Пробивает.

— Ну а если ты президент, то и мысли у тебя государственные должны быть?

— Ну да.

— Так вот я тебе скажу, что дальше будет. Как ты первый раз дури покуришь, так пробьет тебя на государственную думку, и будет твоему внутреннему президенту внутренний импичмент.

— Прорвемся, — сказал Колян, — внутренние танки введу.

— Да как ты их введешь? Ведь кого на думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту ты сам импичмент и объявишь. Так кто тогда танки вводить будет?

Колян промолчал.

— Сразу новый президент будет, — сказал Володин. — А уж что тогда со старым эта самая служба внутренней безопасности сделает, чтобы перед новым выслужиться, даже подумать страшно.

Колян задумался.

— Ну и что, — сказал он неуверенно. — Новый президент так новый президент.

— Так ты же сам прошлым был, правда? Значит, кого тогда на внутренней Лубянке шлангом по почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, что лучше — чтоб тебя внутренние менты за старуху забрали или чтоб как бывшего внутреннего президента — во внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил вперед растопыренные веером пальцы, собираясь что-то сказать, но, видимо, в голову ему неожиданно пришла неприятная мысль, потому что он вдруг опустил голову и сник.

— Ой, да… — сказал он. — Лучше, наверно, не соваться. Сложно все…

— Вот тебя внутренние менты и повязали, — констатировал Володин. — А ты говоришь — Ницше, Ницше… Да с самим твоим Ницше знаешь что было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился похожий на крохотного бультерьера плевок и шлепнулся в костер.

— Гад ты, Володин, — сказал он. — Опять, сука, замазал все. Я недавно кино посмотрел по видаку, "Палп фикшн", про американскую братву. Так мне легко потом было! Словно понял, как жить надо дальше. А с тобой как ни поговоришь, так чернота одна впереди… Я тебе так скажу — я сам никогда твоих внутренних ментов не встречал. А встречу — или валить буду, или под психа закошу.

— А зачем этих внутренних ментов валить? — вмешался Шурик. — Зачем это надо, когда им отстегнуть можно?

— А что, внутренние менты тоже берут? — спросил Колян.

— Конечно, берут, — сказал Шурик. — Ты третьего "Крестного отца" смотрел? Помнишь там дона Корлеоне? Он, чтобы от своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов в Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой на внутренний условняк отбился.

Он повернулся к Володину.

— Чего, может, скажешь, внутренние менты не берут?

— Какая разница — берут, не берут.

— Верно, — сказал Шурик, — базар не об этом был. Это Колян ментов мочить начал. Сейчас вспомним. Мы с тобой про вечный кайф говорили. Точно. Про какого-то четвертого, который от вечного кайфа прется, пока ты с внутренними прокурорами и адвокатами разбираешься.

— Вот именно. Дело ведь не в том, какой ты с этими внутренними ментами расклад сделаешь — замочишь их там, отстегивать начнешь или с повинной явишься. Ведь ни мент этот, ни тот, кто ему взятку дает или кается, они ведь не существуют на самом деле. Это ведь ты сам ими всеми по очереди притворяешься. Ты же это вроде понял.

— На самом деле не очень.

— Вспомни, как вы до демократии с Коляном у ГУМа работали. Когда он валюту продавал, а ты с ментовским удостоверением подходил и вроде забирал его вместе с клиентом. Помнишь? Ты же сам говорил, что если на время сам не поверишь, что ты мент, клиент тоже не поверит и ног не сделает. Значит, ментом себя ощущал?

— Ну, ощущал.

— А может, ты им и в самом деле становился?

— Володин, — сказал Шурик, — ты мне друг, но в натуре прошу — следи за базаром.

— Я за весь базар отвечу, ты дальше слушай. Понимаешь, что мы имеем? Ты и сам можешь верить какое-то время, что ты мент. А теперь представь, что ты всю жизнь то же самое делаешь, только не клиента обманываешь, а сам себя, и все время в свой обман веришь. То ментом становишься, то тем, кого он забирает. То прокурором, то адвокатом. Ведь почему я сказал, что их нет на самом деле? Потому что когда ты прокурор, где тогда адвокат? А когда ты адвокат, то где тогда прокурор? Нигде. Вот и выходит, что они тебе типа снятся, въехал?

— Ну допустим, въехал.

— А кроме этих ментов у тебя там еще столько всяких хлеборезов, фраеров и сук своей очереди дожидается, что пока ты ими всеми становиться будешь, жизнь пройдет. На тебя внутри такая очередь, как при коммунистах за колбасой не было. А если ты хочешь вечный кайф понять, надо всю эту очередь оттереть, понял? Никем не становиться, и все. Ни прокурором, ни адвокатом.

— А как?

— Я же говорю, никак. Пока ты что-то как-то делаешь, ты все время или прокурор, или адвокат. А тут ничего и никак не надо делать, понял?

Шурик некоторое время размышлял.

— Да ну его, — сказал он наконец. — Лучше я кокаину пять грамм возьму, чем с ума сходить. Может, меня с этого вечного кайфа и не попрет — вот не прусь же со шмали.

— Поэтому и не знает никто про вечный кайф, — сказал Володин. — Именно поэтому.